«Тебе 20, мне 26. Это смешно», – сказала и громко рассмеялась. Она делала так всегда, когда нервничала или не знала, что сказать. Теребила темные кудрявые волосы, по-детски неумело кусала губы. Такой маленький и одновременно взрослый. Что именно состарило его? Непонятно. Многое не совпадало. Красивое, даже слишком, лицо. Довольно детское, если бы не губы. Жесткие и напряженные. Белозубая улыбка приклеена. Как будто если он перестанет улыбаться, то обязательно заплачет. Может быть, именно этого она так сильно боялась.

А страх был. С самого начала. Какой-то животный, нарастающий и холодный, как будто что-то ужасное должно случиться. Избавиться от этого ощущения было трудно. Даже тогда, когда принес белые розы. И когда впервые поцеловались. Когда танцевали безудержно в ночном клубе пьяные. Когда разозлился и ушел. И снова вернулся. Когда ругались шумно на улице. Она уехала, а он злой остался стоять посреди дороги. И даже когда впервые забилась в его руках и затихла, как будто совсем задохнувшись. Было хорошо и одновременно безудержно страшно, что теперь это навсегда. И если расслабиться, он никогда не уйдет, будет дышать такой теплый рядом, и голова, возможно, скатится на ее подушку. И его большое обнаженное тело будет обжигать, удушающе собственнически обволакивать ее маленькое. И что, возможно, руки устанут обнимать, а губы покроются трещинами от бесконечных поцелуев. И что придется выбрать: весь мир или он. Навсегда. Она не могла выбрать. Не могла забыть рассвет, и ветер, и листья на капоте автомобиля, и поцелуи, и жаркие страны, и стихи, и все то, что манило горячим словом «свобода».

«Это все», – сказал он. «Да. Так лучше», – ответила на выдохе. И замелькало, закружилось, понеслось, как в бесконечно вращающемся колесе. Они устали и больше не могли, но остановиться – значит умереть. Они бежали. И были бы рады подумать о главном, но невозможно. Каждый, кто перестанет дышать в такт, – немедленно умрет. Они все равно умирали. Медленно, педантично, каждый день.

У нее появился ребенок, шрамы на сердце и первая рукопись. У него – чуть больше опыта, женщин и боли в глазах. Между – два года жизни, океан, миллион не высказанных слов и километры не пройденных чувств. И вдруг это. Пришел такой реальный во сне. Взял за руку. Тепло и радость знакомой ладони. Сердце сжалось невообразимо ощущением невыплаканных слез, сожалением непрожитого, наполненным знанием, что очень нужна ему. А он ей. Именно сейчас. Необратимо.

– Зачем ты появилась? – ему было плохо. Злой и жесткий.

Не испугалась.

– Не могу не писать.

– Но зачем?

– Может быть, чтобы знать, что никогда не изменяла сердцу. Рискнем опять?

– Нет.

* * *

«Тебе 27. Мне 33. Это не смешно», – сказала и рассмеялась. Она прижималась к нему всеми силами рук и ног, обнимала большое обнаженное тело своим маленьким. Целовала покрытую жесткой щетиной щеку чуть выше губы. Каждый раз, как в последний. Как у нее это получалось? Наверное, слишком долго боялась.