Бабушка Тоня была совершенно ни на кого не похожа. С самого детства. Росла в простой крестьянской семье. А потом взяла и стала вдруг учителем младших классов. Да еще каким учителем! Весь район ходил к ней на поклон. И за советом. Всех непослушных и проблемных вели к бабушке Тоне. Вернее, Антонине Никифоровне. Так ее называли в деревне. Она была единственной, к кому обращались по имени и отчеству. Как-то плавно бабушкин авторитет разросся и до решения взрослых проблем. Если в деревне случался спор или конфликт, все шли к бабушке Тоне. Как к судье. Людям было важно, что она скажет. Всегда вежливо ровная. Не улыбчивая. И очень строгая. Не отказывала никому. К ней тянулись. Хотя бабушка не любила сплетен и праздных разговоров. Возле ее дома даже скамейки не было. Так она демонстрировала деревенскому окружению, что презирает легкомысленные пересуды на завалинке.

Я любила ее с детства. Боялась. И все равно любила. Как будто эта любовь сама собой прорастала во мне. Помимо собственной воли. Бабушка Тоня ничего не делала для того, чтобы заполучить наше детское обожание. Скорее, наоборот. Летними веселыми деньками, когда за окном резвилась детвора и визг «казаков-разбойников» доносился сквозь открытые окна, мы с братом читали. Натужно. Упорно. Безысходно. У каждого – своя книга. По возрасту. Халтурить у бабушки Тони было исключительно невозможно. Она возвращалась из огорода. Утирала выступивший от тяжелой работы пот. Мыла руки. И громогласно произносила: «Ну-с. Теперь проверим». Содержание книг бабушка знала идеально. Построчно. Мы с братом много читали.

Когда мне исполнилось четырнадцать, бабушка Тоня установила надо мной полный неустанный контроль. Мотоциклы гудели вдоль улицы. Только не у нашего дома. Все боялись бабушки Тони. Ухаживать за мной решались только самые отчаянные головорезы. Их было не так уж много. Тем летом бабушка любила повторять: «Вот приедут родители. Делай тогда, что хочешь. А пока ты со мной. Играть будем по моим правилам». И мы играли. По железным правилам бабушки Тони.

Когда мне исполнилось девятнадцать, мы вдруг стали лучшими друзьями. Бабушка Тоня признала во мне ровню. Нет. Даже не ровню. Родственную душу. Тут-то и началось самое интересное. Бесконечно увлекательное. Всепоглощающее. Путешествие по темным закоулкам загадочной души бабушки Тони. Я узнала многое. Что было неведомо никому, кроме нас двоих. Про бабушкино детство. Темное, безрадостное и странное. Про стремление и упорство. Иногда граничащее с безумством. С таким упорством бабушка хотела учиться. Про ее увлеченность работой. И особенное, очень странное отношение к детям. Она любила их. Какой-то очень строгой металлической любовью. Бабушка Тоня была не ласковым человеком. Совершенно без эмоций. Уменьшительно-ласкательных суффиксов и вовсе не использовала. Но она искренне верила в силу образования. И в то, что каждого, совершенно каждого можно научить думать. Бесчисленное множество зигзагообразных характеров было выровнено железной рукой бабушки Тони. Кто-то срывался. Сбегал. И все равно возвращался. От бабушки Тони еще никто не уходил. Она любила их. Своих воспитанников. И помнила каждого. До самого последнего дня.

Любовь бабушки Тони. Мне понадобилось еще два года, чтобы узнать о ней. Она была замужем три раза. Официально – один. И еще два раза «просто». Как выражалась сама бабушка. Три раза! В деревне! В то время! Она определенно была не похожа ни на кого. Все избранники – как на подбор.

Мой дедушка. Умер еще до того, как мы родились. Учитель истории. Тихий, интеллигентный и сдержанный. Он доил корову и занимался огородом. Пока бабушка проверяла пухлые стопки ученических тетрадей. И до одури ругалась с завучами. Возвращалась затемно. И снова – за тетради. Они жили спокойно. Дедушка умер рано. Болезнь легких. А бабушка продолжала проверять тетради и орать на завучей уже в одиночку. С дедушкой у них было два сына. Мой отец и дядя Коля. Оставшись одна, бабушка не сникла. И даже наоборот. Стала еще более собранной и сдержанной.

Следующим был председатель самого успешного в районе совхоза «Светлый путь». Никанор Семенович. Это была партия всем на зависть. Председатель ухаживал красиво и долго. Хотя ухаживать за бабушкой было исключительно трудно. Цветов она не любила. «Всех этих женских штучек» тоже. Помощи по дому или по хозяйству из гордости не принимала. Но Никанор Семенович как-то изловчался. Придумывал для бабушки всякие витиеватые приятности. Однажды у бабушки Тони прохудилась печь. С печниками в то время было туго. Два хороших мастера на весь район. Они были люди исключительно влиятельные. За золотыми руками жители района охотились неустанно. Шансов переложить печь к зиме у бабушки не было. Если бы не предприимчивый Никанор Семенович. Наверное, именно тогда бабушка и решила, что будет с ним жить. С самого начала весь пыл Никанора Семеновича разбивался о бабушку-скалу. А уж когда речь зашла о строительстве совместного дома. Для которого бабушке Тоне необходимо было продать свой маленький деревянный домик. Этого уж она стерпеть не могла. Больше всего на свете бабушка Тоня ценила широту горизонта и силу свободы. Никанор Семенович так никогда и не понял, почему идея о строительстве нового кирпичного дома стала последним аккордом их недолгой любви.

Третьим мужем, который тоже «просто», стал дед Василий. Так его называли. Очень молодой, живой и подвижный. Дед Василий работал когда-то машинистом на железной дороге. Потом вышел на пенсию. Завел огромный сад и пасеку. Увлекся хозяйством. Он вообще был человеком чрезвычайно увлекающимся. Все, чем занимался дед Василий, спорилось. Как иначе?! К каждому делу он применял исключительно научный подход. Долго изучал литературу в старых потрескавшихся очках. Роговая оправа возбужденно подпрыгивала на переносице, когда он кричал: «Тоня, а ну-ка посмотри, что они тут понаписали! Грамотеи». Бабушка подходила к деду Василию. Заглядывала через плечо и, нахмурившись, говорила: «Не читай ты эти глупости. Читай классику». «Тут тебе не начальная школа», – смеясь отвечал дед Василий. И продолжал изучать энциклопедию с описанием четырех тысяч видов пчел. Они казались парой. Красивые, подтянутые, еще молодые. Веселый дед Василий. И строгая прямая бабушка. Казалось, так они и состарятся. Читая вместе под тусклой лампой. Каждый в своих очках. Бабушка – в строгих учительских. В толстой черной оправе. И дед Василий. В веселых пестрых роговых. Случилось иначе. Внезапно из города приехала дочка деда Василия. Предприимчивая, крупная и очень шумная. Она сумела разрушить интеллигентный деревенский быт бабушки и деда Василия всего за месяц. Союз под лампой не выдержал. И дал трещину. Дед Василий плакал. Бабушка Тоня не проронила ни слезинки. Такой уж она была. Прямой и непреклонной. Без исключения. Для всех.

И только перед смертью. Когда силы уже стали покидать прямое сухое тело. Черные, как смоль, волосы были острижены и скатались от тяжелой болезни. Бабушка прерывистым голосом поведала мне о тайне. Главной тайне – своей единственной любви. Его звали Назар. Такое странное и редкое имя. Гордый и непреклонный. Как сама бабушка. Он жил свою жизнь прямо и строго. Ни на кого не равняясь. Никогда не уступая. Не сломался даже тогда, когда остался без ноги. Странное нелепое происшествие на молотилке. Дети боялись Назара, когда он шагал по деревне. Порывисто вскидывая ногу в деревянном протезе. И даже самые разгульные банды деревенских подростков на мотоциклах не смели воровать у Назара спелые сочные груши и яблоки. Он не мог их догнать. Но из ружья стрелял метко. Его даже судили однажды. Прострелил ногу какому-то отчаянному вору.

Назар заведовал в колхозе пилорамой. Был женат на тихой и круглой тетке Анне. Дети и внуки часто приезжали в добротный деревянный дом. Утопающий в яблоневых и грушевых деревьях, любовно окрашенных в белый цвет хозяйской рукой Назара. Они встречались у магазина. Один раз в неделю. В день привоза свежего хлеба. В такие дни бабушка надевала свои лучшие платья. Повязывала на шею нарядный яркий платок. Густые черные волосы собирала в тяжелый узел на затылке. Волосы у бабушки были потрясающей красоты. Черные густые длинные. Без седины до самой глубокой старости. Назар в белой рубашке провожал бабушку до нашего дома. В руках нес полосатую авоську, источающую запах свежего хлеба. Возле калитки они прощались. Иногда Назар приносил бабушке васильки. Синие и яркие до боли в глазах. Бабушка любовно ставила их в стеклянный граненый стакан. На подоконник. Возле лампы, под которой читала. И всегда говорила: «Глупости какие. Эти цветы. Перед людьми неудобно». А сама тайком меняла воду в стакане каждый день. О них говорили. Много и с удовольствием. Но тайком. И очень тихо. Люди боялись бабушки. Наверное, еще больше они боялись Назара. «Но почему?» – спросила я у бабушки. Слезливым растрескавшимся голосом. Бабушка Тоня тяжело вдохнула воздух грудью очень больного человека. И не ответила. «Почему, бабушка?» «Потому, что васильки не цветут каждый день. А человеку нужно. Очень нужно. Чтобы на его окне хоть иногда были васильки. Понимаешь?»

* * *

– Арина! Я зову тебя уже третий раз!

Она вздрогнула. И чуть не уронила сигарету в граненый стакан с васильками. Солнце пробивалось сквозь огромное окно роскошной питерской квартиры. Скользило по василькам. И падало на тонкие вытянутые ступни. Ногти на ногах были ярко-красными.

– Арина! Мы с Лордом идем гулять. Ты с нами? – в комнату заглянул высокий молодой мужчина. Крепкий, прямой и очень красивый.

– Я пишу.

Мужчина недовольно покосился на подоконник.

– Опять?! Ты не спала всю ночь.

– Я знаю. Но как раз сегодня…

– Ты много куришь. И выбрось наконец этот дурацкий стакан. Сколько можно тебя просить?

– Он не дурацкий. Человеку нужно. Очень нужно, чтобы на его окне были васильки. Понимаешь?

Мужчина посмотрел на нее глазами человека, который очень устал.

– Хорошо. Мы пойдем вдвоем. Только не кури больше. Прошу тебя.

Он был третьим. Арина чувствовала, что уже пора. Не было грустно. Совсем. Ведь впереди – самое важное. Какое-то необыкновенно загадочное. Радостное. Удивительное. Повторение судьбы.

Когда ей было девятнадцать, они вдруг стали лучшими друзьями. Бабушка Тоня и она. Стройная прямая Арина. С черными густыми волосами.