Не каждому так везет: он родился в Москве. Это сразу определило успешность, красоту, уверенность, особенную значимость. Высокий, сильный, талантливый и яркий. Трудно не заметить. Врач-нейрохирург, а в прошлом – разбойник, дебошир, любитель алкоголя и девушек. Впрочем, не так уж и в прошлом. Своя сеть медицинских центров, недвижимость, деньги, путешествия, симпозиумы, заседания. Интересные люди и события притягивались магнитом. Удача любила его, как и сама жизнь. Причем совершенно взаимно.Мама родила Арсения от самого известного в городе карточного шулера. Красивая и статная блондинка. Роскошные белые волосы падали с плеч и рассыпались волнующими локонами. Воздушно-волшебная, совершенно загадочная женщина. Мужчины сходили с ума. Она их тоже любила.

Любовь родителей была недолгой – с рождением Арсения идиллия распалась. Мама не падала духом и спустя год крайне удачно вышла замуж за практичного и надежного сотрудника геологического института. Время от времени он уезжал в экспедиции, что крайне нравилось маме. Она слишком любила свободу. У мамы все было слишком и как-то напоказ. Арсений часто не понимал ее, но искренне любил. Она умела смешить и даже самый пасмурный день превращать в праздник, запоминающийся и необычный. Мама ничего не объясняла, все вокруг накрывала завесой удивительной тайны. Так было и в тот день. Арсений уже учился во втором классе обычной московской школы. Учился посредственно, все больше хулиганил. В тот день мама забрала его из школы. Она давно не делала этого. Обычно Арсений возвращался домой с гурьбой оборванной пацанвы. На маме было нарядное алое платье, волосы подколоты строго-торжественно.

– Ма-а-ам, ты чего? – удивился Арсений.

– Ничего. В ресторан с тобой пойдем. Что ж ты такой оборванный у меня?..

– Да как обычно вроде…

– Ладно. Давай портфель.

Они побежали к автобусной остановке, чтобы не опоздать.

Ресторан был роскошный. Арсений никогда не видел таких. Официанты в строгих бабочках и идеально белых хрустящих рубашках. Он заробел и крепко вцепился в мамину руку. «Ты чего?» – она засмеялась. Мама о чем-то пошепталась с официантом и повела Арсения к щедро накрытому столу прямо в центре зала. На белой крахмальной скатерти уже ожидали всевозможные закуски. Икра! В то время! Арсений никогда еще не ел красной икры. Мама дала ему бутерброд с яркими ароматными шариками. Сама же ничего не ела. Арсений продолжал еще уплетать фантастически вкусный бутерброд, когда к столику подошел высокий красивый человек. Глубокие карие глаза со смеющимися морщинками вокруг. Темные волосы, светлый костюм, дорогие часы, идеальная смуглая кожа. Казалось, он попал в ресторан прямо с экрана телевизора, слегка по ошибке. Мужчина крепко сжал мамину руку. Она покраснела до слез и начала смотреть исключительно в стол. Он присел и позвал официанта. Долго отдавал распоряжения четким приятным голосом – делал заказ. Наконец официант удалился со сложным списком из восьми блюд. Мужчина в упор уставился на Арсения. Темные глаза с поволокой буравили мальчика насквозь. Арсений занервничал и неловко заерзал на стуле.

– Тебя как зовут? – спросил властно и строго.

– Арсений, – голос предательски дрогнул.

– Я – твой отец, Арсений.

Арсений не сразу понял смысл. Когда понял, очень испугался и схватил маму за руку. Мама бессильно и странно молчала.

– Я – твой отец. Так уж вышло, – немного мягче повторил мужчина.

– Мама, что он говорит?

– Правду, – по-детски робким голосом пролепетала мама.

Арсений молчал. Осмысливал. А потом вдруг злобно и громко крикнул:

– У меня уже есть папа! Два папы не бывает!

Выбежал на улицу. Мама бежала за ним и плакала. Догнала, схватила за ворот школьного костюма и сильно тряхнула.

– Ты что? С ума сошел?

– Я сошел? Это ты с ума сошла! Шлюха!

Крикнул на всю улицу. Зарыдал навзрыд. Вырвался. Бежал так долго, что начал совсем задыхаться. Плакал и бежал. Свинцовая ноющая боль поселилась в тот день слева.

Арсений увидел отца через двенадцать лет. Он уже учился на втором курсе медицинского университета. Кутили знатно, почти круглосуточно. Девушки менялись так быстро, что Арсений не успевал их толком запомнить. Его любили за талант, легкомысленность, веселье, за смуглую идеальную кожу и темные с поволокой глаза. Они шли по улице веселой безбашенной стаей. Вдруг тяжесть свинца усилилась слева. Он согнулся, отдышался. Высокая роскошная брюнетка хохотала. Арсений повис на ее плече. Секунда. И снова. Странная дикая боль. Вокруг образовалась окружность сочувствующих друзей. Арсений дышал порывисто. Дико захотелось обернуться, как будто сзади осталось что-то невероятно значимое, а он пропустил. Отец. Он стоял у пивного ларька среди помятых, странных людей. Его было трудно узнать. Черные блестящие волосы давно не стрижены, костюм измят, впрочем, как и лицо. Арсений смотрел на него в упор и не мог оторваться. В этот момент отец обернулся. На доли секунд глаза встретились. Измятый смуглый мужчина слегка улыбнулся уголками еще красивого рта. Арсений отвернулся. Сделал вид, что не узнал.

Еще через десять лет в роскошной московской квартире раздался звонок. Незнакомая женщина путанно и слезливо излагала про судьбу отца. Приглашала на похороны.

– Он мне не отец, – идеальный рот причудливо-жестоко изогнулся. – Я не приеду. И прошу больше не звонить. До свидания.

* * *

В кабинете было темно. Позолоченный маятник дорогого бессмысленного сувенира мерно раскачивался уже второй час. Каждые пять минут замирал, но Арсений не давал ему остановиться: легким движением руки отправлял по бесконечному кругу. Маятник давно устал. Он не хотел, чтобы его дарили этому странному жестокому человеку. Не мечтал видеть все, что происходит каждый день в этом кабинете. Его не спрашивали. В этом смысл позолоченной маятниковой жизни: бесконечно легко раскачиваться, храня тяжелые гири тайн. Потому и стоил так дорого. Позолоченное молчание – лучший подарок.

Устало откинувшись на спинку стула, Арсений буравил маятник глазами. Мысли приходили бесконтрольно-хаотично. Трудный день, как всегда. Взглянул на часы. Одиннадцать. Домой, по обыкновению, не хотелось. Он снял со спинки кожаного кресла светлый пиджак и взглянул в окно, на душе сделалось смертельно серо. Сорок два. Как жестоко и беспощадно быстро. Телефон исступленно звонил. «Да. Да. Еще на работе. Малыш. Я занят. Сегодня не приеду. Ну займись чем-нибудь. Я же дал тебе денег».

Арсений зашел в дом. Света не было. Тишина и смертельная скука моментально впились в горло. Как всегда, дома. Миша и Маня синхронно сопели в маленьких уютных кроватках. Они немного вспотели во сне, от этого темные кудряшки слиплись и скатались в трогательные мокрые колечки. Порывисто поцеловал и вышел.

Сорок два. Арсений курил на крыльце уже вторую. В комнате спала ухоженная, красивая и чужая женщина. Сорок два. Беспощадно быстро. В другом городе тоже спали. Маленькая женщина и темноглазая малышка двух лет. Они обнялись и сопели во сне, как два беспомощных кудрявых зверька. Арсений заплакал. Впервые в жизни с того момента, как назвал свою мать шлюхой. Так странно. Он оставил свою дочь, а сейчас любил ее щемящей сердце, странной, болезненной любовью. Любил. Или просто был очень виноват. Любил ту женщину. Ее обычно озорные синие глаза сверкали от ярости тогда, в последний раз. «Она будет. Я люблю тебя. Я люблю ее. Она будет. Я люблю тебя. Я люблю ее. Это не зависит, не зависит ни от чего. Я люблю тебя. Я люблю ее». Уже целый час она, мертвенно-бледная, твердила одно и то же. Они сидели в трогательно-уютном кафе, такие бывают в маленьком городе. Арсению было тепло и уютно здесь после московских масштабов. Встреча была последней. Она уставилась в лицо пухлому добродушному бармену и, мерно раскачиваясь, повторяла одно и то же: «Я люблю тебя. Я люблю ее. Это не зависит…»

Холодный воздух смешивался с сигаретным дымом и беспощадно обжигал легкие. Я люблю тебя. Я люблю ее. Это правда ни от чего не зависит. Люблю. Или просто очень виноват. Он поежился. Ночи стали холодными.

Ранним туманным утром на старом городском кладбище появился мужчина в нелепом для этого места светло-идеальном костюме. Он долго бродил среди бесконечных рядов унылых крестов и памятников. Иногда останавливался, замирал, уставившись бессмысленным взглядом в лица тех, кого давно нет. Вздрагивал и снова обреченно шел вперед. Невидимая свинцовая боль срывала его с места. В руке мужчина нес бутылку дорогого коньяка и пачку земляничного печенья – для разговора. Кладбищенский сторож еще долго слушал монолог высокого смуглого мужчины на заброшенной могиле без памятника. Он много пил, плакал. Сухое земляничное печенье так и осталось лежать в траве. «Прости, отец. Прощаю. Теперь и я виноват».

Сорок два. Еще не поздно. Или очень виноват.