Ей было четыре, когда вдруг объявился отец. Забрал из детского дома вместе с братом. Брат, старше на целых три года, всегда заботился о ней. Как они очутились в детдоме, ни Лиза, ни брат не знали. Воспитатели бросали хлесткие фразы о том, что их мать-алкоголичка совсем спилась и совесть потеряла. Гуляла со всеми подряд, пила, детей не кормила. Так длилось несколько лет, пока детей не отобрала социальная служба. Что означают все эти мудреные слова, Лиза могла только догадываться. Мать она не помнила. Что такое социальные службы, совсем не понимала. Прекрасная грустная девочка смотрела на мир огромными карими глазами. Светлые вьющиеся длинные волосы дополняли ангельский образ. Они спускались с плеч и рассыпались волшебными локонами. «Кому нужна эта красота? Обрить бы тебя наголо», – приговаривала злобная воспитательница, грубо зачесывая белокурое облако в небрежный тугой хвост. Лиза не слышала. Она вообще предпочитала слышать только половину своей жизни. Даже не половину. Почти ничего. Видеть, что происходило в детском доме, тоже чаще не хотелось. Поэтому большую часть дня она проводила у окна, на широком подоконнике, забравшись туда с ногами в застиранных, вечно штопаных колготках.

Рядом с уродливым пыльным кактусом она жила. Смотрела, как облетают осенние листья и без дела шатается по двору бездомная куцая собака Маруся. Марусю порой подкармливали жирные тетки из кухни. Подкармливали – это, конечно, громко сказано. Большую часть продуктов они уносили домой в синевато-распухших руках, уныло переваливая жирные зады на толстых, неестественно разбухших ногах. Жалкие остатки мяса на костях шли в суп. Еще более жалкие – Марусе. Маруся была невероятно тощая. Детдомовские дети тоже. Неестественная худоба – не главный их признак. Глаза. Вот что отличает истинно брошенного человека. Пустые, без единого проблеска надежды, с бесконечным отпечатком никогда не сбывающегося ожидания. Очень глубокие, немного космические. Говорят, они злобные. Скорее, отчаянные и бесстрашные. Они видели много. Нечего терять, некому заступиться, каждый сам за себя.

И вдруг отец. Откуда он взялся? Странный тощий человек в очень коротких брюках. Длинные неряшливые локоны кудрявились в области ушей. Светлые, совсем как у Лизы. Рассказывали, что когда-то он был художником. Может, и сейчас рисовал. Его картины пылились в старой мастерской такого же неряшливого друга. Где он был последние пять лет, никто не знал. В последний раз отца видели на вокзале в компании все того же друга и высокой нескладной женщины с темными волосами и веселыми браслетами на тонких руках.

Брат совсем его не помнил, Лиза и вовсе ни разу не видела. Странный человек в коротких брюках увел их из детского дома за руку. Те, кто остались, завидовали и молча пялились в окна дикими, одинокими глазами. Лиза не испытала радости. Как будто уже тогда знала.

Они стали жить в старом деревянном доме за городом. Лиза с отцом – в одной комнате, братик – в другой. Он был еще слишком мал, чтобы за нее заступиться. В доме круглосуточно толпились подозрительные люди. Соседи – любители выпить, сторож местного завода, краснолицые тетки с притворно-ласковыми голосами, и даже местный священник отец Николай иногда заходил. Какой-то необъяснимый магнетизм был в этом странном, куцем человеке в вечно коротких брюках. Его руки с тонкими аристократическими пальцами художника постоянно суетились. Как будто пытались найти себе подходящее занятие, но никак не находили. Они роняли тарелки, вилки и стаканы. Не могли держать молоток и прочие грубые инструменты. Любая работа вызывала в них эффект болезненного скрючивания. Но когда в них появлялась кисть, начиналась волшебная, таинственная, никому не ведомая жизнь. Краски смешивались в причудливые цвета, иногда совсем нереальные, но всегда зловеще-прекрасные. Денег в доме не водилось. Картины продолжали пылиться в старой мастерской неряшливого друга, а дети недоедать.

Отец любил Лизу какой-то странной дикой любовью одинокого непризнанного гения. Он сосредоточил в ней все свои надежды, оставшийся свет и доброту. Заботился, целовал, купал, лелеял, расчесывал светлые прекрасные волосы. И рисовал. Рисовал. Рисовал карие глаза. Неестественно прекрасные, очень глубокие, немного космические. Глаза истинно брошенного человека. Даже на картинах в них не становилось меньше боли. Боли человека, росшего без мамы. Девочки, которую сделал взрослой собственный отец. Боли совершенного одинокого, никому не открывшегося сердца.

Как только Лизе исполнилось тринадцать, она решила не жить. Одинокий белокурый ангел слишком рано попал на небеса. Лиза больше не верила, что кто-то придет и заступится. Ведь он уже пришел. Она не ждала, что кто-то будет любить, ведь уже узнала любовь. Отравленную, странную, помешанную, но все равно посланную с небес. Ведь кто-то же ее послал. Она хотела знать, мечтала спросить там, на небе. Почему именно ей? Почему именно она? Почему именно он, кого даже невозможно ненавидеть?

***

Когда в бесконечно большой и светлой комнате распределяли мамочек, худенькой кареглазой Лизе досталась самая лучшая. Прекрасная добрая женщина с черными волосами и звенящими браслетами на тонких руках.

Несколько картин с белокурой девочкой были наконец проданы заезжему коллекционеру. Закон справедливости вечного круга.