* * *

Благодаря ежедневной близости животных в деревенском детстве было много правдивого. Корова Манька, задумчиво жующая сено в темном душном сарае. Кошка Кузьма, старая, как само мироздание. У Кузьмы давно не было зубов, мы – дети – жевали ей колбасу и прочие вкусности. Поразительно, но даже будучи совершенно беззубой, Кузьма рожала котят строго по расписанию. Так часто, как только позволяла ей природа. Поэтому котят мы раздавали регулярно. Никогда не забуду пушистость теплого, нежного, совершенно незащищенного комочка, который карабкается по груди, истерично дрожа. Хотелось зацеловать его до беспамятства. Настолько дикие приливы нежности он вызывал. И даже когда котята писали на нарядную «городскую» майку, я не сердилась. Им было позволено все. Помню свои руки в извечных глубоких царапинах. Бабушка обрабатывала их зеленкой и йодом. От этого мы – внуки – были похожи на трагических воинов из одного полка со странными зелеными отметинами на теле.

* * *

Помню деревенскую баню. Душную и темную. Наполненную сплошь чужими голыми женскими телами. Я – маленькая, но почему-то испытываю горестную неловкость от необходимости мыться с чужими обнаженными телами. Мне объясняли, что это нормально, не стоит стесняться. Стеснения не помню, а чувство отвращения до тошноты – да. И следом – стыд за это запретное чувство отвращения. За то, что я не такая. Ну конечно. Все моются вместе голые, не смущаясь, а я не могу. И делаю все, чтобы вырваться из невыносимой бани, наспех помывшись и утеревшись жестким льняным полотенцем. До сих пор не люблю общественные бани, испытываю неловкость от необходимости видеть обнаженные женские тела. Сквозь каждое тело ко мне приходит костлявый позвоночник соседской бабки Фроси. Руки-плети, безжизненно свисающие вдоль тела тонкими обессилевшими ниточками. Редкие волосы в пучке на затылке. Лицо, сплошь испещренное морщинами. Злая дочка до красноты натирала бабку Фросю жесткой мочалкой. Она иногда тихонько охала от боли и грубости-заботы. Я старалась не смотреть. И все равно видела: отчаяние совершенно беспомощного отжившего человека. Бабка Фрося хотела умереть, я знала. Чувствовала всеми силами детской души. Хотела умереть, а ее упрямо и настойчиво мыли. Какая жестокость. С тех самых пор я не терплю нарочитой обнаженности. Невыносимо, когда принуждают смотреть. Когда раздеваются, а я не просила. Есть в этом какое-то повторение насилия над маленькой девочкой, которая однажды взглянула в глаза умирающей бабке Фросе в темной душной деревенской бане. Взаимное обнажение тел желанно при обнажении душ. Тогда прикосновение становится красивым, ясным, завершенным. Обретает контуры чистоты и сияние вечного.