«Ему немало лет», – подумала вдруг. Интересно, сколько. 50? Больше? Неужели больше?
«Как отцу», – сосчиталось само собой. Только отец старый, грустный и потерянный. Он потерялся давно. Возможно, когда мама впервые выгнала его из дома или когда забрали в вытрезвитель. Мама всю ночь не спала, плакала исступленно на кухне, обзванивала больницы и морги. Она никогда не ждала хорошего. Казалось даже, когда папа вернулся, мама была немного разочарована. Отец вернулся только физически. Точнее – его тело. Какое-то пустое. Без содержания. Как будто тело вынуждено было прийти домой. Ноги принесли его туда по инерции. Внутри же было пусто. Прежний папа ушел. Он больше никогда не вернулся. Ни через неделю. Ни через год. Тело жило, как прежде. Ходило в магазин, смотрело телевизор, все так же читало и разгадывало кроссворды по вечерам. Но это было тело. Абсолютно полое и до нелепости отрешенное.
Поначалу было тяжело. Она ждала, когда отец вернется. Долго. Не вернулся. Так и выросла. Красивая и странная, какой может вырасти девочка, живущая с деспотично-одержимой матерью, бесконечно ожидающей любви, и полым телом – все, что осталось от теплого и нежного, потерявшегося отца. Все были дома. И не было никого. Такое многолюдное одиночество.

* * *

Неужели 60? Может быть, все-таки меньше? Вложила в «может быть» слишком много надежды. Почти всю, накопившуюся за недолгую жизнь.
Переговоры. Сосредоточиться.
Наверное, он высокий. Да, точно высокий. Цепкий женский взгляд за секунды оценил дорогую рубашку, туфли и часы. Ничего себе. Может, подделка? В таком кабинете? Вряд ли. Загорелая кожа. Цепочка призывно струится за ворот расстегнутой рубашки. Представила где-то на груди тонкий православный крест из белого золота. Должно быть, без Иисуса. Самый простой. «Господи! О чем я думаю?!» И тут же улыбнулась оттого, насколько к месту в этот раз пришелся Господь.

– Вы с нами? – прозрачно-голубые глаза уставились в упор. Белый холодный свет ударил точно слева, закрутился в витиеватые круги и сошелся в центре, в черной воронке бесконечно-космического зрачка.
Она была в зрачке.
Засмеялся хрипло и одновременно по-детски.
– Классный у вас переводчик. Она говорит?!
И зубы… зубы. Красивые. Господи, за что?!
– Мила! Тебе плохо? – заплывшие глазки Николая Петровича с тревогой уставились на нее.
– Да-да. Я в порядке. Повторите еще раз, пожалуйста.
– Еще раз? Да мы уж трижды повторили!

Он подался вперед и внимательно уставился на нее. На правой руке – кольцо. Белое резное золото. Индивидуальный заказ.
Не сбиваться. Уволят.

– Прошу повторить еще раз. Простите.
– Ну нам ведь нетрудно повторить, – нервно захихикал Николай Петрович. – Милочка – прекрасный переводчик. Очень талантливая. Лучшая была на курсе. Там мы ее и нашли. Милочка, деточка. Соберись.
– Собралась, Николай Петрович. Повторяйте.

Полилась знакомая успокаивающая французская речь. Мила сконцентрировалась на партнерах. И словах. Слова всегда утешали. В них было много правды, и счастья, и жизни. Они могли вытащить из одиноко-многолюдной реальности.
Странное дело. В этот раз даже французские слова не успокаивали.
Он улыбался. Почти всегда. Иногда нетерпеливо ерзал на стуле, перебирал бумаги, что-то подписывал.
Интересно. Какая у него жена? Неужели толстая и старая? От этой мысли стало дико приятно. Представилась женщина в сером тренировочном костюме. Она пропалывает клумбы с дорогими бессмысленными растениями в саду. Взгляд потухший. Выглядит уставшей. Не хочет полоть и здесь жить. Без души. Какая-то ватная в своем бесформенном костюме.
Женщина-вата. Красивый дом. Большая белая собака с бездонными глазами. Где дети? Детей нет. Точно нет. Стало грустно. И до боли обидно. Как витиевато-любопытно раскладывает жизнь. Он мог бы дать своим детям больше, чем другие. Интеллект, любовь, энергию, внимание, деньги, наконец. Все это некому взять. Оно лилось через край, расплескивалось вокруг и сражало каждого, способного двигаться и чувствовать. Она была не первой.

Иисуса на кресте из белого золота не было.
Женщина-вата была.
Отец не вернулся.

Не ошиблась…