Нас было семеро. Темнело. В Куропатах – тишина. Лес. Кресты. Камни с изображениями святых. Художник увидел лица прямо в камне. И дал им жизнь.

Лилась мелодичная белорусская речь экскурсовода. Душа отзывалась на каждое слово. Не то чтобы я не люблю свою Родину. Или не могу говорить по-белорусски. Могу. Но обычно это ограничивается просьбой моих иностранных друзей: а поговори, пожалуйста, по-белорусски. Я говорю в течение 10–15 минут, ничего не чувствую при этом. Такое вот развлечение. Говорить по-белорусски нетрудно. Но я ничего не чувствую. Думаю, что если сделаю усилие над собой, освежу в памяти, прочту пару книг или позанимаюсь с преподавателем, то сразу заговорю бегло. Почему-то не делаю этого. Не говорю по-белорусски с Варей, не пишу на белорусском. Просто не чувствую язык. Я все думала, когда же это происходит? В какое время теряется язык? В 3 года? В 5? В 10? Меня учили белорусскому в школе. В отличие от одноклассников, слова, правила и окончания не путались. Белорусский и русский одинаково легко легли в голову. Но чувства? Когда на каждое слово отзывается душа. Никогда не испытывала такого по отношению к родному языку.

И вот случилось. В лесу. В сумерках. На краю огромной ямы, в которую безжалостно закопали сто белорусских писателей. Так просто взяли и закопали. Вместе с ними – академиков, представителей сельского хозяйства и весь прочий свет белорусской нации. Я стояла там. Земля проседала под ногами. Воздух тяжелый, как свинец. По коже мурашки. Жутко и радостно одновременно. Радостно от того, что почувствовала хоть однажды. Принадлежность к тем, кто умирал «за мову», кто мечтал про свет и радость для страны. Радостно от того, что захотела прочитать Максима Горецкого. И для этого записалась в библиотеку. И жутко. Жутко от того, как циклична история. Все так же умирают люди. И все так же одни стреляют в голову и сбрасывают в яму других. Зарывают в землю заживо. Чья-то работа писать книги, проводить исследования, печь хлеб, присматривать за детьми. А кто-то просыпается утром, чтобы убивать. И возвращаться домой затемно совершено пьяным с запахом крови и еще не остывших тел. Человечество прошло долгий путь. Что изменилось на этом пути? Если я стою напротив креста над могилой заживо закопанных, а в этот момент в другой точке земного шара все так же люди закапывают людей. Одни закапывают. Другие приносят кресты. И ставят их на могилы братьев. Их выкорчевывают, оскверняют, пытаются зарыть бульдозерами. И эти другие встают на защиту. Стоят по грудь в земле. За кресты и за братьев. Остаются кресты, чтобы стоять в тишине, чтобы на Дзяды к ним приехали сотни людей, чтобы девушки вышили для них фартушки с белорусским орнаментом. Орнамент выцветает на солнце. Над могилами тишина. А в это время все так же люди закапывают людей. Извечная справедливость бесконечного круга.