Бывает такая музыка. Для большинства выглядит попсово, абсурдно и безвкусно. Но сердце бессознательно-безропотно согревается каждый раз. С самых первых звуков. Ничего с этим нельзя сделать. Потому что – навсегда. Для меня такая песня «Ты не ангел» Глызина. С первых дурацких аккордов погружаюсь в теплое детское беззаботное лето. На мне – легкий сарафан в нежно-голубые цветочки. Мотоциклы гудят за забором. Солнце припекает упрямо в темную непокрытую макушку. В руках – грубый веник из жестких прутиков-веточек, которые принесли из редкой «посадки» недалеко от дома. Мы с сестрой подметаем заасфальтированную, растрескавшуюся за долгие годы, тропинку. Тропинка несет свое каменное тело между ровными идеальными грядками. Дометаем до забора, разворачиваемся и метем обратно до самого дома. Очень много раз. Бесконечный круг. До полной чистоты. Каждый раз, доходя до бордового мрачного забора, поднимаю голову, дежурно вздыхаю и думаю: «Какой уродливый цвет». Папа покрасил. Той краской, что была в магазине. В советское время выбирать не приходилось. Метем и метем. Из открытого окошка летит белоснежная кружевная занавеска. На подоконнике – маленький старинный магнитофон. Такой же старинный, как сама бабушка и все ее хозяйство. Из раскаленного магнитофона надрывается Глызин. Мы метем и метем. Периодически останавливаемся, пританцовываем и обсуждаем последние подростково-деревенские новости. Кто с кем «гуляет», у кого джинсы новые, как вечером убежать от бабушки, почему соседская Жанка продолжает нарываться, несмотря на многочисленные предупреждения, варианты новых причесок и что имел в виду обожаемый всеми красавчик Андрей, когда положил тебе вчера руку на коленку. А Сереге-то не понравилось. И фонарь надо бы сломать как-то. Он явно против нас. Глызин надрывается. Мы метем и метем. Давно уже чисто. Но мы упрямо метем каждый день. Исключительно под Глызина. Такое тайное, только наше женско-подростковое совещание.

Интересно. Столько времени прошло, а я помню почти каждый день. Как стригли вместе слишком пушистого для деревни кота Игната. Стригли радикально. Налысо. С тех пор Игната перестали драть соседские коты. Боялись. Как меня исцарапали все те же соседские коты, когда отбивала нашего. Царапины были глубокие. Сестра моя. Ты бинтовала меня и обрабатывала царапины каждое утро и вечером тоже. Как я забиралась к тебе в постель поутру, чтобы узнать последние «старшие» тайны. Те, что сама узнала бы только через восемь лет. Потому что ровно настолько была младше. Как заплетала мне косички. Давала носить свои самые любимые платья, хоть и велики. Брала с собой на собрания к старшим подругам. Никогда не отмахивалась от меня, доверяла все секреты. Я никогда не подвела. Как и ты меня. Ты подвела меня в одном. Слишком внезапно ушла. За один день. За один час. Никто не был готов. Я особенно. Верю, что ты в раю, хоть и не успела подготовиться. Десять лет прошло. Первый раз смогла написать об этом. Клавиатура мокрая от слез. И руки.

Ты – в сердце. В моих снах. Всегда знаешь, как мне. Говоришь со мной. Пусть ночью, но ведь мы говорим. Как будто никуда не уходила. Была со мной, когда я научилась водить машину. Ночью шепнула еле слышно «успокойся» на том повороте любимого, но совсем незнакомого мне города. Долгих шесть лет вместе со мной рвалась от любви где-то между двумя городами. В вечных самолетах между небом и землей. Давилась сухими самолетными бутербродами, круглосуточно работала, не видела людей. Никого другого, кроме одного. Только вверх. Самолетом – к звездам. Пьяняще-манящим, единственно прекрасным. «Сгоришь совсем», – шептала мне темной ночью. «Притормози. Не прыгай» Я прыгнула. Впоследствии – допрыгалась. Ты предупреждала:) Видела мои роды. И Варю. Дорогих сердцу друзей. Ведь ты смотрела прямо из него. Из того окошечка под моим сердцем. Сразу слева. Чуть ниже, где шрам. Ну, ты знаешь.

Десять лет. Десять долгих лет, чтобы написать о тебе и нашей истории хотя бы пару слов. Говорить все еще нельзя. В груди жжет огнем, слезы застилают глаза. Думаю, как же много может умещать внутри себя человек. Как долго и как много. Бывают такие люди и события, которых будем нести всегда. Потому что они – часть. Из этих частей образуется живое. Там внутри. Жаркое, огненное болит и переливается. Когда не болит – вряд ли живое.

Бывает, спрашивают: «Ты любила когда-нибудь?» Этот вопрос всегда кажется абсурдом. Как можно любить в прошедшем времени? По мне – это на всю жизнь. Как татуировка на лице. До самого конца. Каждому, кто был в сердце, по куску его и досталось. С каждым годом – кусков все меньше. Тем больше им цена. Все труднее достать еще кусок. Ведь уже почти нечем выталкивать кровь из желудочков в артерии. И сердце снова шепнет мне: «С ума сошла? Нет больше кусков. Отрывать нечего. Замертво же упадем. Опомнись!» Глотну вина. Сквозь слезы посмотрю в окно: «Потерпи, сердце. В последний раз».