Я очень любила папу. Всегда. Маму в детстве помню плохо. Наверное, потому что она была занята какими-то важными хозяйственными делами. Готовила, убирала, шила нам диковинные наряды. А вот папа был очень большой и значимый. Помню его шапку, пальто, шарф и структуру больших кожаных перчаток. Моя розовая варежка тонула в черной пористой коже. Когда мне исполнилось семь лет, папа говорил: «Доченька, ну хватит уже ходить за ручку. Ты же не маленькая». А я по привычке проталкивала уже не маленькую ладошку в папину руку. И такое это было удовольствие идти и идти так долго-долго по заснеженной аллее. В библиотеку. В парк. В магазин. Кататься на горке. Не имело значения куда.

Я помню пушистый клетчатый шарф с длинными ворсинками. В него можно было зарываться лицом. Ворсинки щекотали ноздри. От этого хотелось то ли плакать, то ли смеяться. И сердце билось часто-часто. Еще можно было водить руками по пушистой кроличьей шапке. Туда-обратно. Долго-долго. Ждать папу в садике, рыдая упрямо над двумя голубцами и в глубине души зная, что осталось продержаться еще минут десять. И что папа придет и всем покажет такие голубцы!.. Можно было рассказывать детям, что утром хвостики заплетал папа. И неважно, что это было похоже не на хвостики, а на две горочки некачественно спутанных волос.

Я помню воздушного змея, которого три дня мастерили папа, брат и я летом в деревне. Вся детвора носилась по полю за змеем, роняя тапки, в течение недели. Закончилось тем, что тапки мы все-таки потеряли. Папа пел. Играл на гитаре. Записывал живой семейный концерт на большой магнитофон Sharp. Копил на Sharp папа долго. Он был почти член семьи.

Папа строил скворечники. И потом долго дежурил под ними, объясняя скворцам, насколько это качественный дом. И что ж они, сволочи! Не хотят заселяться. Папа сажал деревья. Рассказывал про жизнь муравьев. Учил отличать плохие грибы от хороших. Кататься на велосипеде. Вечно что-то мастерил. Выжигал, выпиливал, усовершенствовал, ко всему применяя исключительно научный подход. «Починить все на свете» было для него просто делом чести.

Странно другое. Живешь так, живешь. В своем отдельном взрослом мире. И вдруг, однажды увидев слишком поседевшего и постаревшего папу, не можешь спать одну ночь. Потом другую. Потом третью. Все запускаешь и запускаешь в небо воздушного змея, роняя тапки. Потом приходишь к родителям. И начинаешь неловко мяться в прихожей, потому что от подступающих слез просто трудно дышать. Потом как-то прилаживаешься ко все еще большому папе, пытаешься обнять, краснея от неловкости момента, и тихонько, чтобы мама не слышала, шепчешь на ухо: «Папа. Я так люблю тебя». «Чего вы там шепчетесь?» – громогласно кричит из кухни мама. А мы стоим и стоим, боясь спугнуть момент. И Варька виснет на ногах. И толкает меня с криком: «Я люблю деда тожа-а-а. Мама, отойди. Не мешай. Дай мне обнять».

И сяду за руль. И разрыдаюсь в машине от количества отпущенных чувств. И освобожденного на волю счастья. И подумаю: странные мы все-таки люди. Когда действительно неловко – не краснеем. А самого важного стесняемся. И порой за всю жизнь так и не находим времени…