Париж.

Восемь утра. Спускаюсь в лобби отеля, чтобы записать впечатления. Милый француз трещит по телефону. Явно старается сдерживаться, чтобы не мешать мне, но у него плохо получается. Мысли путаются. Ощущения сбиты. За окном снуют люди и машины. В Париже трудно остановиться. Город мгновенно подхватывает под руки, вклинивает в общий поток и несет, несет, несет вперед. Но делает это настолько мягко, нежно, ненавязчиво и красиво, что я улыбаюсь. Всю дорогу. Эта улыбка согрета теплом утреннего круассана. Приправлена вкусом нежнейшего фуа-гра. Омыта ароматами тончайших французских вин. Белых, красных, розовых. Французы знают толк в вине. И жизни. Смеются, пьют кофе и вино, едят вкуснейшие багеты, носят на себе воздушные шарфы и дорогие ароматы. Поют в метро. Трещат без умолку в уличных барах. Улыбаются и шутят. Мелодичный гортанный говор разливается по округе. Как будто пение жизнерадостных экзотических птичек, которых зачем-то собрали вместе и поселили в удивительно прекрасном месте.

Город нежный. Гармоничный. Утонченный. Светло-песчаный. Живой. Напитанный талантами и энергией сотен знаменитых людей. Ощущаю это физически. У дома Гюго постою немного. Как будто поздоровались.

Французская выпечка. Отдельная глава, навсегда записанная в моем сердце. Эклеры, макароны, круассаны, багеты – сотни божественных хлебопекарных изобретений, за которые я полюбила французов навсегда. Только люди, истинно влюбленные в жизнь, могли придумать такой праздник для булкоманов. Все пирожные этого города – во мне:)

Парижское метро.

Многолюдно, тепло и весело. Всюду музыка. Продажа газет. Танцы. Смех. Присаживаюсь на скамью между подвижным чернокожим мужчиной и утонченной девушкой с европейской внешностью. Скамья оказывается музыкальной. Темнокожий в больших наушниках громогласно слушает рэп. Танцует сидя столь энергично, что я подпрыгиваю на скамье вместе с ним. Немного привыкаю. Ухо улавливает тонкое классическое пение. Кошу глаз налево. Девушка тихонько поет по нотам. Так и еду. Заряжаясь энергией двух разных музыкальных стилей одновременно.

Блошиный рынок.

Удивительное место. Тайна и недосказанность – в воздухе. Мне нравится рассматривать самобытные старинные вещи, фантазировать, кому они принадлежали. Куклы, башмачки, перстни, посуда, крестильные платьица – все это продолжает жить и говорить за тех, кого уже нет. Но это не жутко, а таинственно-прекрасно. Часы Longine просто нападают на меня. Прекрасные. Тонкие. Совершенные. Я представляю, как они выглядывают ненароком из-под манжета на совещании, и почти падаю в обморок рядом с бабушкой-торговкой. Спустя 10 минут отлипаю. Наверное, они будут приходить ко мне долгими зимними ночами, продолжать звать и чувствоваться на руке. Но мечты на то и нужны.

Галерея Оранжери.

Я не разбираюсь в живописи, но что-то произошло. Если тихонько стоять возле картины, то она начинает проникать внутрь, вступать в отношения с молекулами крови, иногда закрепляться в ДНК. Угловато-волшебный Пикассо, божественно-нежная Лоренсин, непонятно-прекрасный Матисс, гениально-нервический Сутин, романтично-бережный Моне. Почти парю. Обидно только, что мой любимец Модильяни временно переехал на другую выставку, и в описании картин Сутина он – русский художник. Мы, патриоты, – против!

Галерея Токио.

А-а-а-а… Оказывается, Модильяни здесь! Он переехал сюда. Радости нет предела. Благоговейное впечатление от картины. Все остальное странно и непонятно. Новые реалисты слишком нереальные для меня. Почти ничего не удалось почувствовать.

Париж – город, который не может не вдохновлять. Вернусь обязательно.