* * *

Я не полюбила тетку из Belavia почти сразу. Зарегистрировать меня между двумя жгучими мужчинами кавказской национальности при почти свободной половине салона – отличная шутка. Обычно незаметная дорога до Питера показалась 12-часовым перелетом куда-то в Бангкок. Мужчины адски ухаживали. Наперебой. Соревнуясь друг с другом. Я пробовала притвориться спящей, но категорически не спалось. Даже с закрытыми глазами ощущались томные черноглазые взгляды на лице. Стало трудно дышать. Ушла в туалет на полчасика. Там же надела дежурное кольцо, похожее на обручальное. Не шутка. Держу для экстренных случаев. Вернулась. Демонстративно пью воду, поправляю волосы, и так, чтобы кольцо – на видном месте. Наконец правый подмечает первым.

– У вас же не было кольца!

– Я его прятала.

– Куда?

– В карман.

– Зачем?!

– (тяжело загадочно вздыхаю) Жи-и-изнь…

Джигиты злобно-разочарованно, блеснув кавказским глазом, утыкаются в журнал и в окно. Я давлюсь смехом до самой посадки.

* * *

Он все говорил про жену, что она болеет. Про дочку, которая живет в Финляндии. Про сына, который лично возил пару раз Собчак. Тут мне стало интересно, начинаю расспрашивать. Не показалось. Дедушка за 60 действительно ее уважает. Сильно. Говорит: «Кайфовая она такая! Смелая. Мы любим ее. И отца тоже любили. А это г…н Я…й. Зам его. Подставил. Надо же. Собчак его вытащил из г…на. Ну так обычно и бывает. Когда вытаскивают». Едем. Тайком разглядываю. Очень пожилой. А шарф-то интеллигентно-щегольский. Ох уж эти коренные. Ничем их не проймешь. На прощание обнимаемся тепло. Иду в отель с непреодолимым желанием, чтобы его жена поправилась.

* * *

Она была похожа скорее на рыночную торговку. Или на продавщицу из бакалейного за углом. Но уж точно не на владелицу частного отеля в центре Питера. Жестко-неприветливые черты лица, мужской подбородок. Ее боялись не только администраторы-сотрудницы, но и все до единого постояльцы. При ее появлении тут же хотелось вытянуться в струнку и стоять молча, не шелохнувшись, пока угроза не минует. И как-то сразу неловко становилось за то лишнее полотенце, и что утюг попросила, и возвращаюсь поздно, и вообще со мной проблем не оберешься. Под ее взглядом я превращалась в нашкодившую школьницу с красной двойкой по поведению прямо посреди учебной недели. Первое впечатление часто обманчиво.

– Давайте вина выпьем?! Вы как?

– Давайте.

Мы молча пили сухое итальянское вприкуску с огромными, неестественно разбухшими оливками. За окном – Невский и дождь.

– Почему ты одна?

– Не знаю. Нравится, наверное.

– Нравится? Понимаю. У меня муж три года назад умер. Мне одной не нравится.

– Понимаю.

Больше не говорили. Все пили и пили. Пока не закончились разбухшие оливки. Засыпая у себя в номере под звук питерского дождя, подумаю: как может не нравиться одиночество? Наверное, оно тоже разное. Наутро у администратора записка: «Такие люди никогда не бывают одни. Спасибо. Алина». Улыбаюсь.

* * *

Она катилась на роликах через питерские пробки как маленькое неестественно розовое облачко. Такое неуместное в дождливо-сером городе. Лет десять, не больше. В наушниках, с рюкзаком и еще спортивной сумкой наперевес. Такая трогательно-хрупкая. Было очень страшно, что все эти сумки и вещи сейчас притянут ее к земле. Я шла за ней четвертый квартал. Просто нравилось смотреть, как грациозно-неуместно она катится. Наверное, балерина. Очень похоже. Или, может, гимнастка. Но что-то непременно женское, трогательное, связанное с великим. Я представила ее в пачке и пуантах в огромном светлом зале. Да. Очень похоже. Пока я размышляла о балете, девочка рванула прямо под машину на одном из перегруженных светофоров. Я схватила ее за руку в доли секунды. Материнский инстинкт. Девочка недовольно поморщилась, выдернула руку и рванула наушники.

– Вы чего?! – явно разозлилась.

– А куда ты под машину?..

– Я же вижу! Вы чего?

– Да ничего. Просто испугалась за тебя.

Ее взгляд смягчился.

– Спасибо. До свидания. Я – Маша.

Укатилась. Пока Маша. Трогательная и красивая.

* * *

Он играл так надрывно. Что я плакала. Первый раз в театре. А может быть, это все вместе? Величественное здание Александринского театра, новые туфли и бокал белого испанского во мне? И то, что я знала, что снаружи – Питер. Дождливый, шумный, прекрасный. Лучший для меня. Я плакала, периодически утыкаясь в бумажный платочек. Слева и справа – питерские бабушки, интеллигентно-участливо улыбались на мои неприлично громкие всхлипы. «Чего ж так плачет?» – думали бабушки. Ох, бабушки. Как бы мне хотелось рассказать вам все. А потом были школьники в гардеробе и шок. Шок от того, как глубоко и чувственно они обсуждали спектакль. Обернулась. Не ботаны. Модные, современные, симпатичные. Они поняли так глубоко, что мне стало немного стыдно. И так хотелось, чтобы они приняли меня в обсуждение. Не решилась заговорить. Наверное, уже немножко старенькая.

* * *

Он ждал меня возле памятника Достоевскому. Двухметровый Юрий, любитель питерских крыш. Его можно было узнать по росту и адскому блеску в безумных глазах. Я сомневалась еще с вечера, стоит ли это делать. Но дороги назад не было. Мы ходили по питерским дворам и парадным. Долго стояли в колодцах, молча глядя в небо. В одном из дворов нашли девушку из Аргентины, которая потерялась. 20 минут водили Аргентину за собой, пока не нашли отель. На прощание расцеловались. Юра интересно рассказывал истории домов и их богатых владельцев. Мы поднимались в узких лифтах и по широким лестницам. И вот первая крыша. Я намертво вцепилась в Юрину руку еще на чердаке. Глаза быстро привыкли к темноте и начали различать старинные решетки.

– Тут я оставляю непослушных экскурсантов, – пытался шутить Юра. – Эй, Маша, ты как?

– По-моему, Маша уже умерла.

– А ты веселая. У вас в Минске все такие?

На крыше у меня 15 раз почти остановилось сердце, 10 раз – дыхание. Коленки дрожали, но это было прекрасно. Просто нереально. Ветер сдувает волосы. Под ногами – скошенная крыша. Ощущение полной незащищенности и одновременно кайфа. Мимо пролетают громкие чайки, недовольно поглядывая на двух странных людей. Большого и маленького. Которые просто сидят молча на хрупкой деревянной перекладинке, философски глядя вдаль.

* * *

Когда она видела меня, сразу улыбалась. Аптекарша из аптеки за углом.

– Что на этот раз?

– Натерла ногу…

– Желудок болит…

– Отек лица…

– Глаз продуло.

– В смысле?!

– Ну, ветер сильно дул в глаза, и глаз простудился. Дайте капли.

– ???

– Мои глаза не привыкли к питерскому ветру. Не выдержали напора. На крыше знаете, как ветрено.

– На крыше?

– Да.

– А вы рискованная. С вашей степенью удачливости я бы на крышу не пошла.

Вместе ржем.

– Здоровья вам! – скажет аптекарша на прощание.

Уйду с ощущением, что вернусь. И это даже не страшно.

* * *

Ты остановился. Просто оставил свой мотоцикл и пошел за мной. Набережная реки Фонтанки. Молча шел, не решаясь заговорить. Я делала вид, что не замечаю. Ты делал вид, что просто гуляешь.

– Одна?

– Почему все спрашивают об этом?

– Может, потому что это странно…

– Почему?

– Не знаю. Ты красивая.

– Ты тоже. И тоже один.

– Ко мне больше никто на байк не помещается.

– Хорошая отмазка. Пора покупать байк.

Пошли вместе. Смеялись.

– Сними очки.

– Зачем?

– Хочу глаза запомнить.

Я думала о том, какая живая жизнь, если не усложнять. Ты думал о том, как получить мой номер. Обнимемся крепко у Аничкова моста. В ушах – крики экскурсоводов про Северную Венецию. Таким и запомню тебя. Смешным, ветреным и дерзким. Со смеющимися морщинками под модными темными очками и ярким шлемом, который мешает обниматься. Прощай.