Идея пойти на концерт Розенбаума в полном одиночестве родилась совершенно спонтанно, как и все в последнее время. Напало название концерта «На Лиговке». Глаз, вечно тоскующий по Питеру, зацепился.

Друзья говорили: «Ну-у-у… Лена, понятно, что кризис, плющит и все такое… но Розенбаум. Пожалуй, это слишком». Коллеги прикалывались: «Эй, передашь там привет моему папе. Или поцелуй мою бабушку. Она будет в партере в третьем ряду». «Ок», – отвечала я, упрямо ощущая, что мне туда зачем-то нужно.

Трудно было найти в зале человека более не подготовленного, чем я. Мои знания ограничивались исключительно строчкой из «Вальс Бостон». Это не помешало вжаться в кресло и не шевелиться до самого антракта. В каждой песне находилось важное. И все казалось, куда уж важнее, но потом была следующая. И потом еще…

– Когда уже невмоготу ломать хребет, глоток живой воды так нужен…

– Не читай по утрам врущих газет, как насчет того, что мы не нужны войне…

– Как рано прожил я жизнь, мне б еще чуть-чуть. Что не делаю – все мимо. А напрасно не хочу.

– Мне вскрывают консервным ножом грудь, больно так – не могу дышать. Я от этих не ожидал рук. Думал, тоньше они. Нежней. Ну-ка, ну-ка, моя мука, отпусти меня или добей. (Слезы застилают глаза, и я думаю: «Ни фига себе! Мои чувства – в мужском сердце. Так бывает?!»)

– Я хотел бы подарить тебе песню, но сегодня это вряд ли возможно. Нот и слов таких не знаю чудесных. Все в сравнении с тобою ничтожно. Я хотел бы подарить тебе танец – самый главный на твоем дне рожденья. Если музыка играть перестанет, я умру, наверно, в то же мгновенье. Ау, днем и ночью счастье зову. Ау, заблудился в темном лесу я. Ау, и ничего другого на ум… (Я не знаю. Если мужчина посвятил такую песню женщине однажды – он свободен на всю жизнь. Миссия выполнена. Может шляться, бухать, жить где угодно, заниматься тем, что в голову взбредет. Ну как это еще объяснить?)

Антракт меня спас. Дал передышку и возможность наблюдать за публикой. Она была разной. Никогда не видела такого. От экзальтированных дам ближе к 50 до девочек-красавиц в рваных джинсах. Мужчины в дорогих костюмах и женщины с тонким вкусом и такими же тонкими запястьями. Больше всего поразил Он. Человек без точного адреса и возраста. Поношенная майка, красное испитое лицо. Странно-неуместные солнечные очки на затылке. Он не находил себе места. Дергался, перебирал ногами, неловко сжимая в руках маленький безвкусный весенний букет. Такие продают в метро отчаявшиеся обессиленные бабушки, дарят по пьяни девушкам, покупая на ходу, «для добивочки». В его руках букет выглядел устрашающе нелепо. От этого еще трогательнее. До боли.

Я никогда не видела, чтобы мужчины дарили так много цветов. Они несли их как к скале. Крепкое мужское рукопожатие. Говорили какие-то слова. Так хотелось подслушать.

Заключительные слова до сих пор повторяются в ушах: «Что такое счастье для меня? Когда я третий раз выхожу на бис и в зале зажигают свет, а вы все еще тут. Все. И никто не торопится в гардероб».

Приезжаю домой. С трудом паркуюсь. Впервые радуюсь возможности пройтись пешком. Запах сирени сбивает с ног. Ух ты! У нашего подъезда?! Никогда не замечала. Захожу прямо в куст сирени. Стою среди ночи. Вдыхаю запах. Первым приходит: «А сосед-то с девятого, красавец, совсем дома не появляется. Надо бы прояснить».

Жи-и-изнь…