Он с облегчением вздохнул. Всем телом прижал к себе маленькую юркую женщину. Она почти полностью спряталась в складках дорогого пальто где-то в области груди.

– Так никогда и не вырастешь?
– Не смешно, – обиделась всерьез.

Только она так умела. Из смелой, независимой и талантливой вдруг превращалась в обиженное существо с повышенным градусом непроходимой глупости. Бесполезно разговаривать. Он знал это наизусть, поэтому молча снял начищенные до блеска туфли и надел эти странные мягкие тапочки. Она привезла их из Парижа. Тапки, расшитые вручную какой-то невообразимо талантливой бабушкой. Таких бабушек просто нет во всем мире, поэтому тапки такие особенные. Чуть ли не вся защитная харизма мира сосредоточена в них. Он улыбнулся. Каждый раз вспоминал этот рассказ про чудо-тапки. У нее все так – сплошные чудеса. Как ребенок. Прошлепал в ванную в нелепых, расшитых бисером тапках. В паре с идеально сидящим на нем костюмом тапки смотрелись как иноземцы, которых по ошибке высадили на другой планете. Иноземцы мучаются, мечутся в испуге, но ничего не могут поделать – уже не убежишь.

Струйки холодной воды мерно стекали в умывальник. Он мыл руки крайне долго, как будто это был единственный шанс побыть наедине с собой. Намыливал усиленно несколько раз длинные красивые пальцы ароматным мылом с восточным запахом свежей корицы. Она всегда помнила о мелочах. Удивительная. Правда, приходится все время носить эти тапки. Черт бы их побрал. Не выдержал – засмеялся. Из маленького зеркала в ванной смотрело идеально-надменное лицо. Красиво-сильное до безобразия. Провел рукой по седым уже волосам. Седина только добавляла смуглости коже и глубины синим, почти черным глазам. В морщинах – каждая минута опыта. «Потасканный. Почти старик». Как она не видит?

Зашел в мастерскую. Опасливо оглянулся несколько раз. Застукает – вечер насмарку. Может быть, даже неделя или месяц. Рискнул. Грустит. Совсем депрессивно и мрачно. Надо будет как-то отвлечь. Мало пишет, совсем мало. Это уже видел. И это. Сердце болезненно-тоскливо сжалось. Чувство вины огромной бесконечной дырой накрывало с головой, затаскивало в душную пропасть безысходности. Страдает. Как ни стараюсь. Не пишет. Любит – не пишет. Я – конченый закоренелый эгоист. Кусок г…на! Не могу отказаться. Не могу. Усмехнулся. Знал ли, что найдется что-то сильнее. Бросил пиджак на маленькую софу с нелепыми резными ножками в длинном темном коридоре. Изумрудная запонка блеснула в полумраке. Она придумала. Никто из партнеров никогда не носил изумрудные запонки. На многомиллионных переговорах он выглядел, как полный фрик. Костюм от персонального портного в строгих синих тонах, идеально голубая рубашка с тонким рисунком. И эти запонки! Как два маленьких ярко-зеленых космических солнца. Манжет пиджака с ровной и аккуратной строчкой слегка приподнимался – солнце упрямо било в глаза. Секретарши Катеньки, и Льва Борисовича, и даже водителя Петра. Петр сказал однажды:

– Какие запонки у вас интересные. Никогда таких не видел.
– Я тоже, – хмуро уставился в окно и подумал, как много с ней увидел впервые. Даже неприлично.

* * *

– Надо сказать Петру, чтобы купил мне зубную щетку и бритву. В прошлый раз забыл в отеле.
– Совсем не делаешь ничего сам? – все еще бесится.
Обнял сзади – не вырваться.
– Ну почему? Кое-что делаю сам. Исключительно.

* * *

Народу собралось действительно много. Его PR-отдел потрудился на славу. Ребята дело знали. Были все. Бомонд большого равнодушного города. Пили, ели, обсуждали картины. Она весь вечер не отходила от седого толстого художника, законодателя нового слова в искусстве. Ловила каждое слово. Важно, что именно он оценил. Наблюдал за ней сзади. Тонкая и хрупкая. Родная до боли в сердце. Темный завиток спускался в тонкую ложбинку по-детски худой спины. Казалось, если с усилием сжать прозрачное плечо, оно тут же сломается. Придется звать докторов, чтобы срочно подлатали и наложили гипс. Несколько раз подряд мелкая дрожь пробегала по правому плечу. Узнавал по этому жесту, что нервничает или включает дико-мужское упрямство. Спустился взглядом к мизинцу на правой руке. Точно нервничает. Дергается. Маленькая. Знала бы ты, как несопоставимо-неизмерима твоя глубина. Она не знала. Вернее, знала, но всегда сомневалась. Пожалуй, жизнь послала его, чтобы держать фокус. Большому таланту – мощная защита. Его подбородок непроизвольно самодовольно вздернулся выше. Тщеславия и силы не занимать. Как по-другому? В его мире слабому – смерть. Тонконогие дамы в серебристых и золотых платьях буравили его холодными прозрачными глазами. Шею мягко окутывало дежурное внимание. Он привык. Так было всегда. И, наверное, будет. Только эти взгляды – как виски безо льда. Вроде бы дорого. И сорт что надо, а кайфа нет. Нет кайфа. И ничего уже с этим нельзя сделать. Вывернула наизнанку и, наверное, бросит умирать. Скользнул взглядом по тонкой руке с уродливыми шрамами в районе запястья. Точно бросит. Даже не обернется. Потому и послали меня. Того, кто вынесет, не подохнет от боли и даже защитит.

Вышел на мороз. Холодный воздух, пропитанный гарью большого города, окутал лицо, ударил в грудь сквозь тонкую рубашку. Чересчур много людей, машин. Много лишнего. Задыхаемся. Петр привычно-призывно выбежал из машины.

– Домой.
– Как? А Алина?
Два мужских взгляда встретились в зеркале заднего вида. Один из них – сразу подчинился.
– Понял. Домой так домой. Как скажете.

Он смотрел на рыхлые хлопья первого уродливого серого снега. Грязь. Много грязи. Хотел очиститься. Дурак. Обжигающие слова упрямо стучали в сердце.

– Прости. Не могу отвлекаться.
– Отвлекаться?
– Да. Ты отвлекаешь. Не получается. Не могу. Видимо, недостаточно сильная. Другие могут, а я не могу. Прости.

Все время повторяла это дурацкое «прости», мерно раскачиваясь на белом стуле с резными ножками. Теребила тонкими пальцами цветную нелепую салфетку. Почему-то именно стул раздражал больше всего.

Звонок.
Марина. Похоже, никогда не устанет.
– Привет, – в трубке – возбужденная надежда. – Может, приедешь? Манька еще не спит. Поужинаем. У меня вино есть. Твое любимое.
– Через час буду.
– Правда, что ли?
– Сказал же.

Гудки. Петр с вызовом уставился в зеркало.

– Правда, что ли?
– Неправда. Но кому до этого дело?

Петр примирительно вздохнул. Он и не такое видел за десять лет службы. Самой слабой обычно бывает сила. Но кому до этого дело?