Он вышел из машины. Зябко. Неуютная, промозглая питерская осень. Даже собака не выдержит эту погоду. Черт бы ее побрал. Закашлялся. Плохо. Совсем хриплый. «Надо меньше курить», – в сотый раз пообещал себе. Домой, как всегда, не хотелось. Светало. Закурил. Мозолистые руки дрожали мелкой предательской дрожью. Такая дрожь встречается у одиноких. Тех, кто пытается забыться в стакане крепкого коньяка или виски прямо с утра, а лучше и после обеда. Красный уголек сигареты равнодушно тлел на влажном воздухе. Еще затяжка – и разгорается ярче. На душе становится теплее, робкие остатки радости обволакивают сердце, выстреливают маленькими, чуть выцветшими салютами прямо в кровь. Салюты потеряли цвет давно. Теперь уже и не вспомнить, когда именно. Давно. Что осталось? Сигареты. Работа. Коньяк. Промозглое серое утро над равнодушным прекрасным городом. Наверное, нельзя было по-другому. В последнее время все чаще вспоминались универские дни. Было иначе. Как-то легко и со смыслом. Когда это происходит? Когда так тихо и безвозвратно уходит смысл? Он утекает каждодневно в умывальник с каплями утренней воды, когда бреешься. Развеивается запахом свежемолотого кофе за завтраком. Еще только был здесь – и тут же улизнул в окно. Забирается теплом под одеяло во время привычного, дежурного секса. На секундочку вспыхивает озарением, а потом испаряется еще быстрее, чем появился. Встречает улыбкой молодой красивой соседки в лифте. Идешь за ее запахом по тротуару, через дождь. Вспоминаешь себя за двести метров от машины. Как дурак, опаздываешь на работу. Да. Когда идешь за соседкой, смысл точно есть. Потом исчезает. Он появляется снова, когда Малыш упрямо лижет руку или упирается огромными лапами прямо в грудь, встречая с работы. А лапы-то еще не мыли. Пачкает новое пальто. Жена ругается. Уши привычно не слышат. Плетешься обреченно в ванную обновлять пальто, физически ощущая, как много смысла было в этих следах на груди. Но это снова исчезает. Привыкаешь жить без смысла. Наполняться едой, спиртным, дурацкими новостями, пустыми разговорами, бесцветным сексом. Смысл приходит все реже. Иногда месяцами живешь без него. Глаза потухают. Руки дрожат больше. Говоришь меньше.

У тех, кто теряет смысл, есть две дороги: превратиться в бессмысленно-болтающего глупца или в глубоко-молчащего с дрожащими руками. Он выбрал второе. У хирургов вообще не особо есть выбор. Как будто Бог, однажды спустившись с небес, целует их в темечко при рождении, и это определяет все. То есть совсем. Все, до последнего дня. Дрожащие руки. Вечную ругань душного дома после ночной. Сорт коньяка, на который переходят ближе к сорока. Шрам чуть выше запястья. Неизменно случается. Бесцветный крест на груди. Жизнь и смерть. Ровно, сколько можешь нести. Ибо каждому – по силе. Он был сильный. Самый. Не только в городе. В стране. К нему везли даже не тяжелых – безнадежных. Из всех уголков обширной родины. Он получал их, как правило, без сознания. Своих пациентов. Хорошо. Не приходится смотреть в глаза. Нести тяжелую печать отчаявшегося человека, сосредоточившего всю силу умирающего в одном-единственном взгляде. Взгляды – гири. Сколько пришлось принять этих гирь. После операций. В душных, тускло освещенных коридорах. От тех, кто еще мог смотреть. Стопудовых, свинцовых, невыносимой тяжести гирь. Гири – полбеды. Самой трудной частью работы было говорить с «просящими»: мамами, папами, братьями, женихами, любовницами. Отчаянно любящими людьми, теряющими смысл. И весь этот смысл они сосредотачивали в его руках. От Бога. С момента того поцелуя. Усмехнулся. Странная штука. Они хватали его за руки, умоляли, теряя смысл. Знали бы, как мало смысла в его собственной потасканной жизни. Как она сказала тогда? «Вы спасли сотни пациентов. На ваших руках – поцелуй Бога». Какой пафос тошнотворный. Странное дело – не тошнило тогда. Просто не мог оторваться от ее глаз. Зеленовато-коричневых в желтую крапинку. Интересно, откуда берутся эти желтые крапинки в человеческих глазах? Надо пересмотреть учебники. Какая-то детская чушь проникала в голову через уши, упрямо стучала в виски, отдаваясь ноющей привычной болью в области шеи. Уставился, как дурак, и молчал. Волнуется, наверное. Слишком торопится. Безразлично, что она там тарахтит про руки Бога. Девочка, у тебя – глаза Бога. Понимаешь ли ты это? Интервью получилось так себе. И фотография. На ней – уставший, красивый еще человек с грустными морщинками вокруг глаз. И руки. Крупным планом. Со шрамом, мозолями и назойливо вспухшими синими венами. Его руки. Дар или крест. Все еще вопрос.